Архив НГОО "Шория".  Газета «Кузнецкий рабочий»,  17 07.1991г

Доцент   Новокузнецкого   государственного   педагогического   института Андреи Ильич ЧУДОЯКОВ изучает фольклор, особое место в предмете его изысканий  занимает  самобытное  творчество коренных  жителей  края   — шорцев. Сохранить культуру, традиции — цель национального движения шорцев. В него вносит свою лепту и А. И. Чудояков: он заведует создан­ной два года назад кафедрой шорского языка и литературы. Вот уже тре­тий год в НГПИ набирают группу студентов-шорцев, которые — так планиру­ется, получив специальность учителя родного языка и   литературы, вернутся   в родные села. А. И. Чудояков — гость рубрики.

                На нашем языке сейчас не пишут стихи, прозу, не сочиняют песни и припевки. Это свидетельство кризиса культуры. А ведь, как и у любого дру­гого народа, у шорцев на протяже­нии столетий складывались свои нравственные принципы, формирова­лись устои — обычное право, соглас­но которому жили поколения моих предков. Система этических ценно­стей — тот стержень, что, в числе прочих, отличает один народ от дру­гого.

                ...Недавно я написал для своих сту­дентов рассказ на шорском языке: преподавателям кафедры приходится этим заниматься, так как нет учеб­ников и пособий. Он прост по сюжету, главное в нем, почему я о нем и вспомнил, — описание этических норм, по которым жил мой народ.

Брат случайно узнает о супруже­ской измене замужней сестры и, со­вершая насилие над собой, над своей честностью, помогает скрыть содеян­ное. Ради нравственного здоровья близких, всего рода. Но при этом го­ворит сестре: «Раньше бы тебя бро­сили в холодный амбар, и ты бы за­мерзла». Дикий обычай? Жестокий обычай? Со стороны кажется так. Но, вырабо­танный веками, он имеет целью за­щиту семьи, защиту верности. Сейчас поднимают голоса в защиту семьи. Ее действительно нужно обере­гать. А шорцы всегда жили семьей, общиной, исторически сложилось так: В окружении кочевых племен им надо было держаться вместе. И поэтому в их нравственном кодексе так много правил, установок, касающихся семьи, семейных взаимоотношений.

                ...Наша семья жила в селе Карай под Междуреченском. Помню, как мы, ребятишки, благоговейно относились к вещам отца, к орудиям труда, которыми он пользовался. Они были неприкосновенны. Никому и в голову не приходило нарушить запрет. В нем был глубокий смысл: благополучие семьи, благополучие рода.

Дети сызмальства привыкали к промыслам, учились работать в поле, пасти скот. Я, вспоминаю, сел на лошадь в пять лет, все лето работал на покосе, возил копны. К старшим мы относились с почтением. Когда они говорили         слушали, не вмешиваясь в разговор. Отношениям   между   людьми   была свойственна    какая-то   удивительная деликатность: никогда прямо, в лоб, говорили неприятные для человека щи, чтобы не оскорбить его, не ранить. Не было грубости, скверносло­вия. Конфликты, конечно, были, но и они шли во благо: стоило выска­зать, например, соседу, что ты дума­ешь о нем, как тот изменялся в своем поведении в лучшую сторону.

                Дети земли, дети тайги шорцы бережно относились к природе. Ска­жем, обычай запрещал без надоб­ности рвать траву — волосы земли. (Кстати, такое толкование встреча­ется в Библии). Когда мы, дети, нару­шали запрет, нас страшно ругали.

                В исконно шорских старых дерев­нях поддерживали чистоту. Нравствен­ная чистота, которую исповедовал народ, предполагала физическую. Дух моделировал тело.

                Бытовал обычай, который мне ка­жется удивительно красивым, муд­рым, исполненным глубокого смысла. В дни удачи — удачной охоты, других  событий — мужчины варили общую еду — кортпак (дословно: мучная каша). Помню из довоенного детства, как кортпак варил отец. На воздухе, в большом казане, не отвлекаясь ни на секунду. Самое главное было — не упустить момент, когда каша была готова. Ели кортпак горячим. Сняв казан с огня, отец пере­давал право разложить еду по мискам матери. Вкусно было, это одно. Ува­жительное отношение к продукту — другое. Главное же: праздничная, торжественная, объединяющая семью атмосфера родственности, близости. Это чувство сопричастности друг к другу, теплоты осталось у меня на всю жизнь.

                ...Все это было. Все это исчезло. Почти исчезло. Вернуть это, скорее всего, нельзя, повернуть вспять циви­лизацию невозможно.

                Опасаясь назидательности, все же скажу, что я думаю о цивилиза­ции, котоая пришла где-то в 10-х годах века в шорские села: до этого во внутреннюю жизнь шорской общины  правительство не вмешива­лось.

                Обычное право утратило силу. Началась индустриализация края, возникали города и промышленные поселки. А потом моя Шория стала местом ссылки, местом колоний. Ска­жем, Междуреченск строили власов­цы. Всё это удручало. А еще и кол­лективизация, которая разрушила на­туральное хозяйство шорцев и ни­чего не дала взамен: шорские кол­хозы окончательно пришли в упа­док в конце 50-х годов. Постепенно нарастала трагедия моего народа. Шорцы, жившие обособленной, замк­нутой, общиной, растворились в мас­се языков и народов. Разве не трагично, когда еще 15 лет назад учителя внушали родителям: «Не говорите до­ма с детьми по-шорски». Вот росло поколение, родства не помнящее: не знают, не говорят на родном язы­ке, не помнят, где могилы предков.

В социальном плане потери невос­полнимы. Мы сами сделали неболь­шой анализ, сравнили цифры. И полу­чили удручающую картину. Дети, прошедшие интернаты, — а таких большинство, в наших селах нет школ — не приспособлены к жизни ни в городе, ни в селе. В городе они пополняют ряды неудачников или возвращаются домой. Знаю студента СМИ, который уехал: «Без родного села я жить не могу». В селе, не приученные к труду на земле, не умеют жить в союзе с нею. В после­военные годы по моему многострадальному народу прокатилась волна трагедий: самоубийства, пьянство, наркотики, преступления, страшные преступления против человека. Тако­го шорцы не знали раньше. Как леген­да — так редко случалось подобное — бытует в народе сюжет об Иване (шорце) из моего села. Он был пришлый. Украл шишки из закромов. Узнали, судили его и вынесли вердикт: выселить. Это было страшное наказание: другое село его не при­нимало. А сейчас?..

                Точной статистикой я не распола­гаю. Мы сами ведем ее, мы — на­циональное общество — заинтересо­ваны в ней. Нас мало, 16 тысяч, и аномалии влияют на генофонд. Получается, что цивилизация от­бросила нас назад? Но можно ли жертвовать хотя бы одним народом? Я пристрастен, считаю: нет. Мы бу­дем делать все, чтобы выжить, жить, развиваться в экстремальных усло­виях, в которых существуем. Для этого боремся за автономию: она нуж­на нам, как остров для потерпевших кораблекрушение. Она не цель, но средство. То же самое — Союзный договор, который мы поддерживаем все. Надеюсь на лучшее, хотя объек­тивно не жду скорых перемен, к луч­шему. Но, пока народ жив, он сопро­тивляется разрушению, исчезновению с лица земли. Историк Лев Гумилев  в работе «Этногенез и биосфера Земли» высказывает интереснейшую мысль о самосохранении, самозащите этноса. Вводит термин «пассионарная энергия», которая в критические мо­менты поднимает народы, казалось, из небытия. Ассирийцы — жили ты­сячи лет назад, живы и сейчас.

                Мне, кровно заинтересованному в выживании шорцев, близка эта мысль. Мне хочется верить в луч­шее. Тем более что взять, сохранить для будущего, отдать во владение всему человечеству, обогатить духов­ную его жизнь у нашего народа — как и у любого другого есть что.

А.И. Чудояков, доцент НГПИ

Если Вы нашли ошибку, выделите ее и нажатие Shift + Enter или нажми здесь, чтобы сообщить нам.